antoninacrane.ru

Шолох. Камень Мановений.

Мы с Дахху, вымокшие под дождем и злые, как пустынные демоны, вышли к нашему любимому камню Мановений. Уселись, пристроив мокрые попы на скользкой поверхности с максимально возможным в данных условиях комфортом, и приуныли.

Камень Мановений — наша давняя традиция. Мы приходим сюда, если надо поговорить. Не о проблемах, боже упаси, и не о каких-нибудь пошлых и счастливых переменах в наших жизнях. Все внешнее — пыль, и кому, как не нам с Дахху, знать об этом.
Все внешнее — быль и боль. Иногда — радость, замешанная на ужасе от тикающего механизма времени, иногда — надежда, блуждающим огоньком дрожащая в беззвездной темноте. Все внешнее отдавай на откуп делам и планам, работам и балам, любимым и завистникам, норовящим ухватить кусок посочнее в твоем незашторенном окне.
Для друзей же сохрани крупицу вечности, да не забудь бережно обернуть ее тряпицей из снов и загадок.

— Он говорит, что после падения видит эмоции и мысли, будто акварель, расползающуюся по листу бумаги. Их слишком много, они подвижны и наезжают одни на другие, у него кружится голова, а в людных местах подташнивает.
— Думаешь, это помешает романтическим отношениям? Малейший гнев с твоей стороны — и кавалер сбежит от греха подальше?
— Думаю, я завидую ему, потому что мой умишко даже специально не может нарисовать себе мир, составленных из текущих потоков света.
— Так уж света? Ставлю на то, что девять из десяти — грязь.
— Ты не Дахху.
— Я просто устал от лазарета сегодня.
— Лазарет позволяет тебе ловить настоящее биение жизни и при том заниматься полезным делом. Как от этого можно устать?
— Можно, если пациент не хочет жить.
— Почему?
— После взрыва он не помнит себя, и ему страшно. В пятнадцать лет я был смелее.
— Откуда ты знаешь, что ему пятнадцать, если вы не нашли у него никаких документов?
— Он все еще прыщавый, но уже острый на язык, и голос басит. А тоска в глазах такая, что ни одному ребенку не снилось.
— Отведи его в бордель.
— Отплачу той же монетой: ты не Тинави.
— Меня волнует мой кавалер, а не твой пациент. Я тоже хочу видеть то, что не видят другие.
— Для этого достаточно развить наблюдательность.
— Я говорю об иных материях.
— Это непрактично и многого стоит. Уверен, что твой ухажер делился с тобой своими переживаниями в режиме жалобы на жизнь.
— Немногие жалуются по-настоящему, Дахху, разве что совсем слабаки. Другие маскируют под вздохами гордость.
— Я знаю Лиссая. Он слабак.
— Он не слабак.
— Кто лучше: дурак или слабак? Третьего не дано. Вы знакомы без года неделю, зачем ему рассказывать тебе о своих… особенностях?
— Он был пьян.
— Слабак.
— Ему одиноко.
— Слабак.
— Он думал, что я пойму.
— Значит, он счел тебя умнее себя. Слабак.
— Дахху, иди в задницу.

Мы помолчали.
В середине дня у камня Мановений особенно хорошо. Природа замирает, на секундочку, мимоходом, делая глубокий медитативный вдох-выдох перед чередой новых свершений. Лягушки подсчитывают, сколько уже раз успели проквакать сегодня до условленной нормы. Стрекозы смазывают шариковые подшипники розовым маслом. Камыш перезаряжает стебли для новой порции шорохов.
Однажды, лет десять назад, мы сидели тут с Дахху и Кадией. Мы были юны и безмятежны, и лето улыбалось нам, как победителям, и отражения в воде принадлежали будто бы богам. А потом я заплакала, потому что мне стало страшно оттого, что все это однажды закончится. Кадия выругалась, как сапожник, — она всегда была самой нетерпимой из нас и самой бунтующей, — и умчалась прочь, сказав, что от моих слез не должно остаться ни следа, когда она вернется, а то в дополнение к мокрым глазам у меня обнаружится разбитый нос. Никто не должен портить Кадии лето своими нюнями, никто, даже лучшая подруга.
А Дахху, наоборот, вздохнул тогда с облегчением. «Слишком хорошо» всегда скатывается в «слишком плохо», и Дахху из тех перестраховщиков, кто предпочитает, чтобы неминуемое случилось как можно скорее. Раньше сядешь — раньше встанешь. Быстрее отревешь свое в погожий июньский денек, быстрее наступит полный неподдельного облегчения вечер. Без контрастов жизнь уныла.
В тот день мы назвали это местом камнем Мановений. Как по мановению руки, все хорошее сменяется «все плохим», а все плохое — всем хорошим, и если ты готов жить на полную катушку, то непременно оторвешься на обеих берегах.

— Давай познакомим моего кавалера и твоего пациента, — предложила я, растирая между пальцами изумрудный пучок травы. — Лиссай будет говорить, мальчик без прошлого — молчать. Оба решат, что могло бы и хуже, и воспрянут духом.
— Ты же говорила, что Лиссай гордится своей новой картиной мира?
— Наверное, соврала. Это я горжусь его картиной мира. Чем больше косяков в мужчине, тем интереснее сделать из него героя.
— Сделай героя из себя.
— Эээ, нет. Мирозданием заведено иначе: женщины создают мужчин и милостиво позволяют им тешиться собственным величием… Высший класс — чтобы о твоей роли в его становлении даже не подозревали. Впрочем, с развитием газет этого добиться все сложнее и сложнее: ушлые журналисты так и поют оды умелым и хитрым женам политиков. Дамы читают и хихикают про себя, мужчины читают на мотив «вот же чепуху насочиняли». Все довольны, но будущность страдает: без покрова тайны созидать сложнее, чем с оным.
— Скажи это Анте Довиеру на сегодняшнем приеме.  Вот уж кому прозрачность дел не мешает быть продуктивным.
— Даже думать о нем не хочу. Он похож на исправно работающий механизм, а не на человека. Это здорово, но пугает.
— Не то, что другие: страхи, сомнения, комплексы, лень, и все это приправлено парадоксальной надежной на собственную исключительность.
— Я верю, что ты действительно исключительный, если тебя это утешит.
— Спасибо на добром слове. И я насчет тебя верю. И даже если все остальные считали бы иначе, один голос в темноте — это уже спасение для слышащих.
— Знаешь, Дахху, ты мне повторяй, пожалуйста, про «верю» почаще, а про «всех остальных» — пореже.
— Договорились.

Мы посидели еще.
Вечер обещал быть по-житейски интересным: новые люди, легкие беседы, красивые пейзажи и вкусная еда. Я пообещала Дахху, что сделаю все возможное, чтобы завтра утром как бы ненароком затащить Лиссая в лазарет к юному пациенту. Может, им действительно окажется что обсудить. Как минимум, неприятный опыт сращивания костей, воспоминания о котором тоже подкладывают мелких золотых монеток в наши копилки самоуверенности. Я был сломан, а теперь я цел. Повсеместная история,  между тем достойная аплодисментов. Как же хорошо, что в мире полно вещей, которыми при должном старании можно утешиться.

Добавить комментарий