Гроза

На Шолох надвигалась гроза…
Воды Нейрис потемнели и приобрели пугающий свинцовый отблеск, образовавшиеся волны свирепо бились о гранитные берега, будто какой-то зверь, рассерженный на весь род людской. Злые молнии немилосердно кололи небосвод — пока еще вдали. Пусть и запаздывающий, но страшный грохот подгонял немногочисленных путников.
Я спешила к Дахху. Мой знающий толк в гармонии контрастов друг, выяснив прогноз погоды на сегодня, поспешил зазвать нас с Кадией к себе в пещеру. Ту самую знаменитую пещеру, которую он при помощи целой бригады магов выбил в скале неподалеку от садов Аутурни — а затем, побегав как следует по разным инстанциям с бумагами, приватизировал как частную собственность. Теперь пещера Дахху носит гордое прозвище «убежища поэта» и один-два раза в месяц служит романтическим пристанищем для хозяина, его смутных мыслей и верных друзей. Центр пещеры занимает огромный волшебный матрас с живыми рыбками внутри — дорогая и бессмысленная игрушка, требующая магии не только в момент создания, но и потом, в рамках поддержания формы. По углам высятся — а как же иначе? — книжные полки. Во вместительной корзине сложено множество меховых одеял, рядом покоится сундук с принадлежностями для разведения костра. У дальней стены скромно притаились бутылки с вином.

До пещеры оставалось недолго. Солнечный луч, отыкав лазейку в тучах, сумел пробить их толщу, и высветил изумрудную, чистую зелень листвы, блестящие камешки мостовой, громко квакающих лягушек на обочинах, но почти сразу же исчез. Воцарившаяся тьма была еще гуще и неприятнее, чем до того. Я поежилась и прибавила шаг, но от крупных, все учащающихся капель дождя вовремя укрыться не удалось — до пещеры я добежала с хлюпающими от воды ботинками и крайне непривлекательной прической…

antoninacrane.ru

уныние VS радушие

Иногда что-то внутри меня переклинивает, и я начинаю остро чувствовать всю жестокость, бесчестность, уродливость мира. Куда ни глянь, обнаруживается грязь и пороки, а люди видятся искалеченными куклами, застрявшими в собственной замкнутости и эгоистичности. В такие моменты хочется закрыть уши руками и кричать, пока милостивая вселенная не поглотит тебя с потрохами.
Четко осознаешь, что, если б знал, что там впереди (и если б тебя кто-то спрашивал), то отказался бы рождаться. Зачем? Чтобы пройти через всю эту боль горящего мира и в итоге снова умереть? Никакого смысла, профессор, никакого смысла.
Я ненавижу такие моменты псевдо-прозрения. Когда возникают подобные ощущения, убеждающие тебя, что радость – иллюзия, надо как можно скорее покрыть их каким-нибудь хорошим козырем и отправить в «биту». Уныние – враг, а не истина в последней инстанции.  Просто карточный соперник, злобный оттого, что никто на него не обращает внимания, а потому играющий в очень агрессивной манере.
Что же такое хороший козырь в данном случае? Да что угодно из вещей, трогающих душу. Высокий голосок канарейки в окне у соседа, где белые тюлевые шторы танцуют на весеннем ветру весело и безрассудно. Возможность обнять друга и почувствовать, какие горячие у него уши. Найти пятнадцать свободных минут посреди дня и посвятить их чему-то, что так давно откладывал – сесть и написать пару строчек стихотворения, например. И вдруг почувствовать с ликованием, что ты тоже немножко бог, раз умеешь творить что-то из ничего. А лучше всего отправить уныние под стол кукарекать, как проигравшего, воспользовавшись всего одной – но таким мощной – картой: радушием.
Радушие – это акт, когда ты принимаешь кого-то таким, как он есть, и признаешь себе и всему миру, что вот человек, человек прекрасный, и я счастлива его существованию, и я хочу помочь, если есть чем, и хочу вместе восхвалить жизнь, потому что в небытие вряд ли можно встретить подобное тебе существо и весело посмеяться дуэтом, чувствую, как пляшут в воздушной гармонии вихри ваших душ. Чудо минутного единения осуществимо только тут, в нашем мозаичном мире. По ту стороны все либо едины, либо разобщены навеки. Понять, что ты не один. Вопреки всему. Вопреки всем костям, мышцам, жиру, коже, — вопреки всей этой оборонной крепости, окружающий сокровище наших душ, все-таки найти способ пригласить чужеземца в гости. И вместе полюбоваться кратким мигом заката с высоты зубчатых стен, а потом разойтись по домам, но все-таки знать, что способ существует.
Особенно нужно радушие тем, кого уныние измотала своими дурацкими играми. Кто уже погряз перед ним в долгах и не видит ничего дальше карточного стола. Приди и открой в темной комнате окна, приди и объяви, что время чая. В конце концов, просто сядь рядом и возьми за руку, — простое присутствие друга иногда совершенно меняет карточный расклад. …Все эти мысли, одновременно с душевным подъемом, вызвали у меня жгучий стыд.
Хорошо сидеть и рассуждать поутру на светлой кухне, постепенно оправляясь от мрачных сновидений и зная, что набирающий обороты день будет полон приятных событий, а кончится и вовсе балом – событие из ряда вон выходящее! А ведь там, в Лазарете, лежит мальчик, колючий настолько, насколько бывают одни только подростки.
И судя по всему, меня с моим радушием, задумай я явиться к нему без приглашения, он пошлет далеко и надолго, подбадриваемый мерзко хихикающим из-за плеча унынием. Но я, пожалуй, попробую.
Ни одна красивая идея и гроша ломаного не стоит, если не применять ее на практике.
Я подхватила со стола сумку с документами по делу о садовнике, взлохматила на прощанье перышки Мараха, вышла из дома и отправилась в сторону Лазарета.

antoninacrane.ru

Шолох. Камень Мановений.

Мы с Дахху, вымокшие под дождем и злые, как пустынные демоны, вышли к нашему любимому камню Мановений. Уселись, пристроив мокрые попы на скользкой поверхности с максимально возможным в данных условиях комфортом, и приуныли.

Камень Мановений — наша давняя традиция. Мы приходим сюда, если надо поговорить. Не о проблемах, боже упаси, и не о каких-нибудь пошлых и счастливых переменах в наших жизнях. Все внешнее — пыль, и кому, как не нам с Дахху, знать об этом.
Все внешнее — быль и боль. Иногда — радость, замешанная на ужасе от тикающего механизма времени, иногда — надежда, блуждающим огоньком дрожащая в беззвездной темноте. Все внешнее отдавай на откуп делам и планам, работам и балам, любимым и завистникам, норовящим ухватить кусок посочнее в твоем незашторенном окне.
Для друзей же сохрани крупицу вечности, да не забудь бережно обернуть ее тряпицей из снов и загадок.

— Он говорит, что после падения видит эмоции и мысли, будто акварель, расползающуюся по листу бумаги. Их слишком много, они подвижны и наезжают одни на другие, у него кружится голова, а в людных местах подташнивает.
— Думаешь, это помешает романтическим отношениям? Малейший гнев с твоей стороны — и кавалер сбежит от греха подальше?
Continue reading

shokolh antonina crane

Шолох. Введение.

У себя в голове я ношу волшебный лес, райский Эдем, землю обетованную, куда можно скрыться от всех потерь, бед и недоразумений. Гулять часами по ухабистым мостовым, слушать перезвон ручьев, карабкаться по узловатым стволам дерева вирри, бесконечно ругаться с крустами и прихлебывать липовый чай за компанию с Кадией.
Об этом месте не знает никто, кроме меня, но у него есть все атрибуты реального города — имя, история, красивые и немного высокомерные жители. Имеются также свои проблемы с налоговой и таможенной службами, которые строги чуть более, чем хотелось бы. Свои открытки, на два счета расхватываемые туристами.
Этот город зовется Шолох.
Ш-о-л-о-х.
Как листья на ветру июньской ночью — никак не соберусь с силами узнать, кто придумал такое прекрасное имя…

Будучи столицей Лесного королевства, Шолох, однако, не так велик, как остальные мегаполисы материка. Самое удивительное в нем – то, насколько гармонично этот бурлящий жизнью город растворяется в густом лесу. Бывает, идешь себе по каким-нибудь тихим окраинным кварталам, задумаешься мимоходом – и очнешься уже в чащобе (хорошо хоть, не в центре Москвы), настолько неприметно захватывают власть дубравы Смахового леса. В некоторых местах это взаимопроникновение доходит до абсурда – городские мощеные дорожки резко минуют ряды обросших мхом каменных домов и внезапно, совершенно нелогично обрываются где-нибудь между кустом, пнем и пригорком, будто бы и строитель, их выкладывавший, как-то упустил момент выхода к первозданной природе на каравай.

Я очень люблю Шолох. Там живут друзья и творятся чудеса, там серебристая роса покрывает перед рассветом каждую травинку, и, если ты вдруг вздумаешь выпить дождевой воды, тебе не грозит непоправимая мутация ДНК.
Возможно, когда я умру, я окажусь там целиком, а не только головой.
А здесь, на земле, мне бы очень хотелось успеть написать о Шолохе так, чтобы его полюбил еще кто-нибудь. Хотя бы один-единственный человек.